Ножные латы властителя со знаком кита

:: C.S. WOWD :: Planar WotLK

Ноги, Латы Сумеречный властитель.. 41 - 60, Силитус, A О, из Душитель из улья Регал, 42 - 60, Силитус, A О. тропических странах от Восточного Китая до Западной Африки и по- медицински ножном корму, а в этом состоит главнейшее богатство пустынь, в этом тот удав, который имеет несколько метров длины и знаком нам по кар- царь держал около тысячи пленных мастеров, которые делали латы. Ступни, Латы Сумеречный властитель.. 41 - 60, Силитус, A О, 8. из Смоляной дух, 44 - 60, Кратер Ун'Горо, A О, 5.

С установлением монгольского господства Поднебесную в Европе стали именовать Страной Великого хана. Для тогдашних европейцев Срединное государство — Страна Великого хана была особым, ни на что не похожим миром, иной культурой и цивилизацией. Китай подарил человечеству четыре великих изобретения — магнитный компас, порох, бумагу и фарфор. Оттуда на Запад поступали шелк и чай.

Уже тогда Срединная империя была самой населенной страной. Здесь велись наиболее массовые и жестокие войны и создавались самые изысканные стихи. Эта страна славилась своей Великой стеной и своим Великим каналом. Ее гигантские размеры и огромное население будоражили умы. Экзотика Срединного царства, его культура и неповторимый облик восхищали европейцев.

Как европейцы пришли в Срединное государство В году в гавани Тамао у берегов южнокитайской провинции Гуандун близ города Гуанчжоу Кантон бросил якорь корабль португальского капитана Жоржа Альвареша. Пришельцы повели себя решительно и, не утруждаясь сомнениями относительно принадлежности данной земли, водрузили здесь столб с португальским гербом, что можно было истолковать как претензии на подчинение этих земель португальской короне.

Альвареш приплыл сюда из порта Малакка, который незадолго до этого, в году, был захвачен португальцами, став опорным пунктом для дальнейшего закрепления их позиций на Дальнем Востоке.

Очевидно, Альвареш должен был лишь выяснить, какие земли лежат к востоку и северо-востоку от Малакки, и не имел заранее обдуманного намерения идти именно в Китай.

Как можно предположить, он не искал контактов с местными властями, поэтому его визит не отмечен в китайских летописях. Видимо, по таким же причинам не отражено в официальных документах и прибытие годом позже корабля Рафаэля Перестрелло — итальянца на португальской службе. В году к Тамао подошла целая флотилия: На этот раз португальцы намеревались вступить в официальные отношения с китайскими властями, что, естественно, было зафиксировано китайскими источниками.

Однако ясного представления о том, откуда они взялись, у китайцев не. Но португальцы не были первыми европейцами, приплывшими к берегам Китая. Связи между дальневосточной, китайской цивилизацией и средиземноморским миром имели к тому моменту более чем полуторатысячелетнюю историю.

Самыми ранними сведениями о появлении в Китае людей из римского мира можно считать сообщение о прибытии к императорскому двору жонглеров из Ликии примерно в году до н. Взаимный поиск непосредственных контактов был предпринят на рубеже I—II веков. В 98 году н. Но нарочито сбитый с пути парфянами, заинтересованными в посреднической торговле между Западом и Востоком, он дошел лишь до реки Евфрат. В свою очередь, в трудах античных географов Марина Тирского и Птолемея есть записи о купце-македонянине Месе Тациане, чьи помощники знали сухопутные дороги в Китай и поддерживали связи с китайцами, приходившими в Среднюю Азию приблизительно в — годах.

В году при китайском дворе вновь появляются музыканты и циркачи-фокусники из страны Дацинь, прибывшие через Индию, Бирму и Юго-Западный Китай.

Этот торговый путь также был известен в древности, но функционировал менее интенсивно, чем Шелковый, из-за труднопроходимых горных цепей. Эти люди, скорее всего, были выходцами с Ближнего Востока, являвшегося тогда частью Римской империи. Эти знания пополнились, когда в году у берегов Китая появился человек, пришедший морем через Вьетнам, имя его не сохранилось. В китайских источниках он именовался первым послом из страны Дацинь. Несомненно, это был римский гражданин, поскольку он назвал своего государя Антонином.

В году, когда Китай был расколот на несколько государств, к властелину юго-восточного царства У прибыл человек из Дацинь, который также был принят как посол, хотя таковым не являлся. Государь У направил с ним в подарок римскому императору 20 карликов. Первая же римская посольская миссия посетила Китай в году.

Возглавляли ее некие Гаркалий и Теодор из Византии, а послана она была римским императором Пробой правил в — годах. Есть косвенные данные, что после раскола Римской империи на Западную и Восточную Византию последняя не раз, хотя и не часто, направляла свои посольства в Китай.

Но более точных сведений на этот счет нет ни в византийских, ни в китайских источниках. В году из византийской Сирии в Китай приезжает монах-несторианец Рубэн или Раббанкоторый был благосклонно встречен при императорском дворе. Вскоре в Китае образуется исповедовавшая несторианскую версию христианства община, просуществовавшая здесь до года. Они развиваются как по Великому шелковому пути, так и по морю — от юго-восточных берегов Китая до Персидского залива и Красного моря.

Но поскольку это были в основном частные торговые контакты, они не получили подробного описания в официальных источниках. Есть только записи о посещении Китая христианским монахом имя не сохранилось в году. Интерес средневековой Европы к Китаю установился в связи с возникновением в Азии обширной Монгольской империи, представлявшей серьезную угрозу для европейских стран.

В середине XIII века папский престол и короли направляют в ставку Великого монгольского хана, владевшего к тому времени северной половиной Китая, ряд миссий: Но все они посещали лишь ставку хана — Каракорум в Монголии — и не ходили непосредственно в Китай. Тем не менее в оставленных ими записках есть сведения и о китайцах. В самих же китайских пределах во времена господства здесь монгольских завоевателей побывали в году венецианские купцы — братья Никколо и Маттео Маффео Поло.

В — годах они вновь побывали здесь вместе с сыном Никколо — Марко, ставшим знаменитым благодаря своей книге об этом путешествии. На этот раз они прибыли в Китай как официальные лица — посланцы римского папы и были приняты при дворе Великого хана, переместившемся к тому времени в Пекин Ханбалык.

Марко Поло, выполняя служебные поручения монгольского двора, имел возможность объехать множество китайских городов и весей. Вслед за Поло в году в Китай прибыл посланец папы францисканский прелат Джованни Монтекорвино, проживший здесь до самой смерти в году. Его можно считать первым миссионером — распространителем римско-католической веры в Китае.

Вместе со своими помощниками и сподвижниками — Пьетро из Лукалонго, Арнольдом из Кельна и неким хирургом из Ломбардии — он построил христианский храм в Пекине, окрестил около 5 тысяч китайцев, в том числе и самого монгольского хана и одновременно китайского императора У-цзуна. Надо, конечно, учитывать, что при традиционном синкретизме китайцев обращение их в христианство не влекло за собой отказа от других привычных и исконных верований и обрядов. Но активная миссионерская деятельность служила сближению дальневосточной и средиземноморской культур.

Для этого папский престол направил в Китай группу своих представителей, но дошли сюда только трое из. Все они последовательно занимали епископскую кафедру в единственном, помимо Пекина, епископате Цюаньчжоу крупный портовый город того времени. Известно имя лишь одного из них — Андреа из Перуджи. Есть краткое упоминание о том, что Монтекорвино удавалось поддерживать связь с Италией через венецианских купцов, прибывавших в Китай через Кафу Феодосию. Это дает возможность предположить, что земляки Марко Поло время от времени продолжали появляться в Китае.

Он, как и Марко Поло, описал свое путешествие в Китай, а также в Тибет, где побывал, очевидно, первым из европейцев. В ответ папа направил в Пекин миссию из 32 человек во главе с францисканцем Джованни Мариньоли, который прожил там примерно с по год и засвидетельствовал существование в столице великолепной епископской резиденции и множества церквей.

Впоследствии интенсивность миссионерской деятельности в Китае заметно спадает. Попытки назначить преемника Мариньоли не увенчались успехом.

Последняя была предпринята в году, когда посланец папы Гильом Дюпре вместе с двадцатью спутниками пропал по пути в Пекин. Есть, правда, упоминание, что в конце XIV века архиепископский престол там занимал францисканец Шарль, француз по национальности, который много сделал для распространения христианства в Китае. Однако он не оставил преемников, и в году римский папа объявил об упразднении епископата в Пекине.

Главной причиной прекращения столь интенсивно развивавшихся связей европейские историки традиционно называют нежелание императоров династии Мин, утвердившейся в Китае в году, поддерживать контакты с далекими иноземцами. Однако дело здесь, конечно, не в нежелании китайских властей.

Падение Юаньской империи окончательно сняло угрозу монгольского нашествия на Европу, чего так опасались папский престол и многие королевские дворы западных стран. Отсюда резкое падение заинтересованности самих европейских политических кругов в постоянных связях с Китаем. К тому же во второй половине XIV века на Ближнем Востоке быстро усиливается турецкая держава, которая становится непосредственной угрозой европейцам.

Она перекрывает наиболее освоенный, сухопутный путь из Европы на Дальний Восток. Последним из европейцев, который посетил Китай до появления здесь португальцев, был венецианский купец Никколо Конти, путешествовавший по Востоку по своей инициативе в период между и годом и добравшийся до Нанкина.

За столетнюю паузу в западных странах вновь образовался информационный вакуум относительно Китая, а там, в свою очередь, потускнели представления о европейцах. Неудивительно, что Колумб и его спутники отправились искать за Атлантическим океаном прежде всего Индию, а не расположенный восточнее Китай.

Неудивительна и та неосведомленность, которая была проявлена китайцами при появлении у их берегов португальских кораблей. Китай как бы заново открывался европейцами. Это были не путешественники, не странствующие купцы, не христианские миссионеры. Это были предприимчивые искатели богатств Востока и конкистадоры, пытавшиеся закрепить там свои позиции. Китайская официальная доктрина поддержания внешних связей предполагала неукоснительное признание всеми иноземцами априорного сюзеренитета императора над всеми прочими народами и государями.

Португальцы действительно не спешили покидать берега Китая, подыскивая место для своей торговой фактории. Он также сумел договориться с властями провинции Гуандун о праве торговли в Тамао и непосредственно в главном морском порту на юге Китая — Гуанчжоу Кантоне.

Император в то время предпринял путешествие в свои юго-восточные пределы. Путем подкупа Пиреш получил разрешение на прием к монарху. У посла были все шансы добиться цели, но португальцы помешали сами. Его люди повели себя здесь как хозяева, не считаясь с местными властями. Это, естественно, рассердило китайцев. Императору напомнили, что султан Малакки, выражавший ему верноподданнические чувства, был изгнан португальцами с престола, за что они должны нести ответ перед Китаем.

В результате императорским указом португальцам предписывалось возвратить Малакку законному владельцу, и посольство Пиреша было отослано от двора. Судьба посла и сопровождавших его людей не известна: Конфликт с португальцами почти совпал по времени с обострением борьбы с так называемыми японскими пиратами у берегов Китая.

Все это побудило китайские власти вновь ужесточить ограничение отношений с заморскими странами. Но местные власти, получавшие прямую выгоду от морской торговли, настаивали на смягчении запрета. К концу х годов XVI века строгости были ослаблены для всех, кроме португальцев, которые своим поведением резко отличались от всех известных в Китае иноземцев.

Тем не менее среди местных властей у них были и защитники. В частности, в конце х годов военный губернатор южных провинций Гуандун и Гуанси Линь Фу подал пространный доклад, где доказывал преимущества легализации торговли с португальцами. Центральный двор согласился с его доводами.

В году в городок Хаоцзин, недалеко от Макао, было переведено местное Управление торговых кораблей, которое регулировало торговлю с иноземцами. В году коммодор Лионель де Суза сумел добиться официального дозволения китайских властей на доставку португальских товаров непосредственно в Гуанчжоу при условии регулярной уплаты торговых пошлин, а также на строительство поселения в районе Макао. В году португальцы с помощью подкупа закрепили за собой территорию Макао и в последующие годы возвели здесь город европейского образца с домами, дворцами, церквами, складами и крепостными стенами.

Так возник первый колониальный анклав на китайской земле. Однако китайское центральное правительство долгое время предпочитало не замечать этот факт первые признания существующего положения появились в китайских документах лишь в году.

В году был установлен ее размер — лян серебром 1 лян равен 37 граммам. В городе появились градоначальник и Сенат из шести человек. Правда, при этом существовал еще пост управляющего городом от имени китайского императора, но после года его функции стали чисто формальными. Попытки же португальцев вступить в прямой контакт с императорским двором по-прежнему не удавались.

Посольство года вообще не дошло до берегов Китая. Просьба разрешить миссионерскую деятельность в стране, поданная китайскому двору в году, также не имела успеха. Тогда португальцы пошли на хитрость, прислав свое посольство под видом малакканского. Однако она также была разгадана китайцами и провалилась. Что же касается торговли, то, закрепившись в Макао, португальцы добились желаемого.

В китайских летописях лаконично сообщается: Вслед за португальцами к берегам Китая потянулись и другие европейские державы. В году в Гуанчжоу появился итальянец Маттео Риччи — иезуит, прибывший для возрождения здесь католической миссионерской деятельности. Однако европейцы шли сюда отнюдь не только с крестом, но и с мечом.

В году испанцы, утвердившись на Филиппинах, пытались завязать официальные связи с Китаем как послы с острова Лусон. Перед этим они учинили на острове массовую резню китайских поселенцев — соперников Испании на Филиппинах, уничтожив 20 тысяч человек.

В году в Китай прибыла официальная испанская посольская миссия во главе с Мартином де Радой, чтобы уладить последствия изгнания с Филиппин китайских колонистов в году. Это удалось, после чего были установлены обычные для иноземцев торговые связи с Китаем. Они закрепились на Яве, а затем постепенно захватили остров Тайвань. Основанная в году голландская Ост-Индская компания вступила в конкурентную борьбу с португальцами за торговые выгоды и колониальные приобретения.

Позже к этой борьбе подключились и англичане. Но это уже иная страница мировой и китайской истории. В основу его легли записи более ранних португальских путешественников, торговцев и дипломатов. Под властью последней китайской династии. Эпоха Мин От монашеской кельи к трону — путь Чжу Юаньчжана 21 октября года у крестьянина по фамилии Чжу и по прозвищу Пятьдесят Четвертый, из деревни Гучжуан, что примерно в пятнадцати километрах к северо-западу от современного города Фэнъян, родился третий сын.

В детстве его звали Чунба, позже — Юаньчжан. Семья Чжу была небогатой. Отец арендовал участок у одного из землевладельцев, отдавая ему значительную часть урожая. Но все же удавалось сводить концы с концами. Мальчики подрастали и помогали в работе на поле.

Нашлись даже средства на обучение: Он любил играть со сверстниками, при этом явно стремясь верховодить. Шли годы, и Чунба превращался в коренастого, широкоплечего юношу с запоминающейся внешностью. Сохранилось несколько его портретов. На одних, более льстивых, он изображен почтенным монархом, на других художники запечатлели черты отнюдь не благообразные.

Судя по ним и по сохранившимся описаниям, у Чжу Юаньчжана были скуластое лицо с заметно выдающейся вперед нижней челюстью, крупный нос, большие умные и в то же время злые глаза, густые брови. Незаурядная внешность по китайской традиции считалась признаком необычной судьбы, и в данном случае это вполне оправдалось. Может быть, Юаньчжан так и прожил бы всю свою жизнь, занимаясь крестьянским трудом, если бы в году на его родные места — район реки Хуайхэ — не обрушились страшные бедствия: Начался голод, за ним — эпидемия.

Народ вымирал, а оставшиеся в живых разбегались по чужим краям. Меньше чем за месяц Чунба потерял отца, мать и старшего брата. У его вдовы и двух младших братьев не нашлось даже средств достойно похоронить умерших. По совету вдовы брата Юаньчжан отправился пытать счастья в расположенный неподалеку буддийский монастырь Хуанцзюэ.

Здесь его взяли убираться, выполнять подсобную работу и обслуживать своего наставника и его близких. Монастырь был небольшой, жил за счет арендаторов, возделывавших монастырскую землю, и подаяний прихожан. Нагрянувшие несчастья отразились и на его существовании. Арендная плата не поступала, и монахи отправлялись бродить по округе в поисках хоть какого-то пропитания и пожертвований.

Так Чжу Юаньчжан, спустя менее двух месяцев после прихода в монастырь, превратился в странствующего монаха, шагавшего с деревянной рыбой в которую он стучал для привлечения внимания и плошкой для подаяния по деревням и городам Хуайси — района среднего течения Хуайхэ. В скитаниях, обогативших его представления о родине, прошло три года. Осенью года он вернулся в монастырь и жил здесь более трех лет, постигая буддийское вероучение и, что особенно важно, книжную грамотность.

Дальнейшая судьба нашего героя тесно переплетается с судьбой страны. К середине XIV века господство основанной монгольскими ханами династии Юань неотвратимо клонилось к упадку.

При дворе продолжались распри, нарастала волна народных восстаний, подталкиваемая разорительным произволом властей и национальным угнетением. Как уже не раз бывало в истории Китая, равно как и других стран в Средние века, народный протест находил идеологическое выражение в различных сектантских воззрениях. Оно предрекало скорое пришествие на землю Майтрейи Будды грядущего и Князя света Минванавоплощавших лучезарное, доброе начало и его победу над мраком и злом.

В конце мая года один из вожаков секты был объявлен Князем света и потомком прежней китайской династии Сун. Он возглавил восстание, которое, несмотря на скорую гибель предводителя, быстро распространилось в центральных районах страны южнее реки Хуанхэ.

Командовал повстанцами Лю Футун, также провозглашенный потомком одного из сунских военачальников. Вспыхивали и другие очаги волнений. В начале года один из мятежных отрядов занял город Хаочжоу — ближайший к родным местам Чжу Юаньчжана областной центр — и закрепился. Некоторые односельчане и друзья детства Чжу Юаньчжана примкнули к восставшим и звали его последовать их примеру. Принять решение помог случай: Это подтолкнуло Чжу Юаньчжана отправиться в Хаочжоу. Он пришел туда в конце апреля — начале мая года двадцати четырех лет от роду.

С монашеством было покончено, открывался новый период в его жизни. Сперва повстанцы приняли Чжу Юаньчжана за вражеского лазутчика и намеревались с ним расправиться.

Но один из предводителей — Го Цзысин заинтересовался пришельцем, поверил ему и определил в свой отряд. Чжу Юаньчжан оказался способным солдатом и хорошо зарекомендовал себя во время вылазок. Го Цзысин перевел его в свою личную охрану и назначил десятником. Грамотного Чжу Юаньчжана постепенно стали привлекать к различным административным делам. Он и тут проявил таланты. Го Цзысин все чаще и чаще советовался с. Расположение начальства было столь велико, что вскоре Го Цзысин отдал ему в жены свою воспитанницу — дочь погибшего товарища по фамилии Ма.

Молитва в буддийском монастыре Чжу Юаньчжан не раз водил солдат в походы на соседние городки, занимался вербовкой рекрутов. К середине года под его командой состояло уже около 20 тысяч человек. Летом того же года он взял город Чучжоу около километров к юго-востоку от Хаочжоу и сделал его своей резиденцией. В начале года повстанцы Го Цзысина овладели Хэчжоу ныне Хэсян, примерно в 60 километрах к юго-западу от Нанкинаи Чжу Юаньчжан был назначен туда главою.

Спустя два месяца умер Го Цзысин. На какое-то время управление войсками перешло к его сыну и еще одному полководцу, делившим власть с Чжу Юаньчжаном. Вскоре войска Чжу Юаньчжана переправились через Янцзы и захватили крупный город Тайпин в 20 километрах южнее Хэчжоу. В апреле года, предварительно разбив правительственный флот на реке Янцзы, его армия взяла один из самых больших городов Юго-Восточного Китая — Цзицин ныне Нанкин.

Победитель переименовал его в Интянь и перенес туда свою ставку. Этот город становится центром подчиненных Чжу Юань-чжану территорий, где постепенно формируется работающий на нового господина административный аппарат.

Он состоял из перешедших на службу к новым властям чиновников и ученых-конфуцианцев, которые использовали традиционные, понятные и привычные народу методы управления, но без явных злоупотреблений только на первых порах. Еще раньше, в — годах, при Чжу Юаньчжане появляются не только военные, но и опытные гражданские советники, такие, как Ли Шаньчан, Тао Ань, Фэн Гоюн и многие. Характерно в этом отношении обращение к жителям Нанкина, приписываемое его покорителю: Все могут спокойно заниматься своим делом, не надо сомневаться и бояться.

Благородных и образованных людей, которые захотят помочь мне в великом деле, я буду использовать по обычаю. В первую очередь порядок наводился в организации войск, их снабжении и в основе основ традиционного Китая — регулировании земледелия и налогов.

Для этой цели еще в году было учреждено Управление полями Интяньсы. Нанкинский лидер непрестанно преумножал подчиненные ему территории, а его интересы постепенно приходили в противоречие с планами других повстанческих вождей. И они, и Чжу Юаньчжан видели друг в друге конкурентов в борьбе за расширение своей власти и влияния.

Cataclysm Paladin Pre Raid Gear Guide () [Archive] - Guides - Wowhead

В результате ожесточенных боев с соперниками, которые велись в — годах, Чжу Юаньчжан утвердил свое верховенство во всем Центрально-Южном Китае. Юаньский двор, в свою очередь, был изнурен длительной борьбой с повстанцами, а также внутренними распрями. Поэтому, не дожидаясь окончательного его падения, Чжу Юаньчжан решился на важнейшее дело своей жизни: Главной столицей страны был объявлен Интянь, отныне называвшийся Наньцзин Южная столица.

Весной того же года тысячная армия под командованием односельчанина нового императора полководца Сюй Да выступила на север и, отвоевав провинции Хэнань и Шаньдун, 14 сентября овладела столицей империи Юань — Даду Пекином. Последний юаньский император и его двор бежали в монгольские степи. Немалую роль в этой победе мог сыграть призыв Чжу Юаньчжана к населению северных районов выдворить иноземцев и поддержать его войска.

Отдельные районы, где закрепились прежние власти, пришлось приводить к покорности еще несколько лет провинция Юньнань была завоевана лишь в году, а Ляодун — в году. Но судьба страны была уже решена. Еще до изгнания юаньских властей из Пекина Чжу Юань-чжан и его советники запретили носить насильственно навязанные китайцам монгольскую одежду и прически. Были восстановлены китайские имена и фамилии часто менявшиеся государственными служащими на монгольскиетрадиционные обряды.

Это не могло не встретить одобрение народа. Еще до своего воцарения Чжу Юаньчжан, ища опору в образованных слоях общества, дал понять, что намерен действовать согласно сложившимся веками конфуцианским методам управления страной.

Прошлое буддийского монаха не оказало решающего влияния на его мировоззрение. Разумеется, ни буддизм, ни даосизм не запрещались, но официальной государственной идеологией осталось конфуцианство.

Перед новым императором встала уйма различных забот. Монгольские правящие круги не сразу отказались от претензий на китайский престол и пытались вернуть его силой. На севере не исчезала угроза агрессии. Страна, ослабленная войнами, восстаниями и произволом монгольских властей, если и не лежала в разрухе, то пребывала отнюдь не в лучшем экономическом положении.

Господство нового владетельного дома еще не окрепло. Естественно, Чжу Юаньчжану помогали советники и сподвижники, но многое зависело именно от его воли и намерений. Поэтому активную государственную деятельность этого императора можно в какой-то мере назвать реформаторской. Реалистический портрет XIV века С года началось преобразование административной системы.

Сперва взялись за местную власть: В этом проявилось его стремление укрепить господство и законность пребывания у власти всего царствующего семейства и одновременно поставить в отдаленных районах верных ему людей.

Наконец, в году было реорганизовано центральное управление: Высшими центральными органами стали Шесть ведомств Любуобладавших до этого лишь исполнительной властью. Но если раньше они подчинялись Правительственной Палате, то есть канцлерам, то теперь — самому императору. Суть всех этих мероприятий сводилась к одному — укреплению самодержавного могущества, власти монарха.

И начальники местных правлений, и удельные владыки, и Ведомства подчинялись непосредственно императору. Здесь он несколько не рассчитал: Пришлось прибегнуть к помощи специальных секретарей, которые отбирались из членов столичной конфуцианской Академии и со временем уже после Чжу Юаньчжана сосредоточили в своих руках фактическое управление страной. Надо сказать, что административные реформы проводились отнюдь не безболезненно. От отдельных казней тех, кто осмеливался протестовать против введения уделов, перешли к массовым репрессиям.

Характерно, что в огне этих расправ сгорели почти все бывшие соратники Чжу Юаньчжана, некогда одаренные высокими титулами и богатством. Тысячами гибли и чиновники помельче — одни в результате развернутых кампаний по борьбе со взяточничеством, подлогом документов, другие просто из-за личной немилости императора. С годами его параноидальная подозрительность и недоверие возрастали. Идя во дворец на положенные приемы, чиновники на всякий случай прощались с семьями навсегда. Говорили, что о намерениях тирана казнить или миловать судили по тому, затянут ли пояс на его халате или распущен.

Все это не мешало Чжу Юаньчжану активно заниматься законотворчеством. В году был реформирован издавна существовавший в Китае институт цензоров: Изменения коснулись и армейского руководства.

Вместо одного Военного Совета, как было при монголах, учредили пять независимых друг от друга, но подчиненных непосредственно императору Военных Командований. Структура же военных сил во многом соответствовала прежним образцам: Особенно мощная их система — на северных и северо-западных рубежах — позволяла не только сдерживать натиск монголов, но и совершать победоносные походы во владения противника. В целом же внешняя политика Чжу Юаньчжана была скорее оборонительной, нежели агрессивной.

При нем не наблюдалось попыток восстановить былое китайское господство во Вьетнаме, а борьба с японскими пиратами сопровождалась такой пассивной мерой, как решение закрыть морские границы империи.

Завоевательный поход был совершен лишь в Корею, но он не повлек полного подчинения страны. Все это можно объяснить тем, что основное внимание государь уделял внутренним проблемам, которых, как говорилось, было отнюдь не мало.

Аграрная политика основателя династии Мин не всегда отличалась последовательностью, но в ней заметна определенная тенденция. Он и его советники не стремились к глобальному переделу земли, как следовало бы ожидать от бывшего вождя крестьян-повстанцев.

Но он конфисковал ее у аристократов и чиновников, сохранявших верность прежним властям. Во многом благодаря этому государственный земельный фонд несколько вырос.

Большие усилия прилагались к упорядочению налоговой системы: Вводились некоторые ограничения на расширение крупного частного землевладения. Но в целом аграрная политика того времени не выходила за рамки многовековых традиционных образцов. Не отличалось особой оригинальностью и отношение к ремеслу и торговле: Безусловно, Чжу Юаньчжан стремился воплотить в своей деятельности определенный идеал.

Он сводился к всемерному укреплению единодержавия, централизации и лишению какой-либо самостоятельной власти административного аппарата, а также к максимальному усилению государственного регулирования экономики при опоре на мелкокрестьянское хозяйство.

Был ли достигнут этот идеал? При столкновении с реальной жизнью он, как водится, претерпел значительные превращения. Раздача уделов обернулась сепаратизмом, централизация административного аппарата — террором, жесткое государственное регулирование — сохранением порядков, сдерживавших нормальное экономическое развитие страны. Своей железной рукой основатель династии Мин еще поддерживал насаждаемый им в империи порядок. Но сразу же после его смерти — 24 июня года — в Китае вспыхнула жесточайшая междоусобная война, что стало очевидным доказательством его просчетов.

И тем не менее считать Чжу Юаньчжана неудачником в политике никак. Заложенные им основы оказались сильнее центробежных тенденций. Уже в начале XV века обстановка в стране стабилизировалась, и династия Мин — его потомки — царствовала еще лет.

Недалеко от Нанкина можно и сейчас увидеть обсаженную деревьями аллею с каменными изваяниями чиновников, лошадей, верблюдов, слонов, сказочных единорогов. Она ведет к башне с глубокими, как тоннель, воротами, выходящими к подножию холма. Под ним вечным сном спит человек, проживший столь необычную и бурную жизнь. Вокруг тишина, нарушаемая лишь пением птиц и голосами туристов.

В вольере у холма мирно пасутся олени. На престол силой оружия. Деяния императора Чжу Ди За более чем двухтысячелетнюю историю существования китайской империи в стране много раз возникали острые внутренние ситуации, приводившие к вооруженному противоборству.

Хорошо известны, например, грандиозные народные восстания, неоднократно потрясавшие государственные основы и приводившие к падению правящих династий.

Вместе с тем вспыхивали подчас и междоусобицы, которые выливались в длительные и жестокие военные столкновения, также отражавшиеся на судьбах страны. Продолжавшаяся почти три года, она завершилась дворцовым переворотом, воцарением нового императора Чжу Ди, правившего Китаем с по год.

Чжу Ди — личное имя императора. Так как по традиции личные имена императоров табуировались, при жизни его имя заменялось названием девизом годов его правления — Юнлэ, а после смерти — храмовым посмертным именем — Тай-цзун. Однако спустя век с лишним после смерти потомки дали ему новое, более почетное и приближавшее его к статусу основателя династии храмовое имя Чэн-цзу. В этом отразилось признание его успехов на поприще государственных дел.

Он был одним из выдающихся китайских правителей, хотя его приход к власти и некоторые поступки после воцарения отнюдь нельзя назвать благонравными. Чжу Ди был четвертым по старшинству сыном ниспровергателя монгольского господства в Китае и основателя Минской династии Чжу Юаньчжана. Он родился в Нанкине 2 мая года, за восемь лет до воцарения отца на престоле.

Официально считалось, что он является сыном главной жены императрицы основателя династии. Она была кореянкой и попала в гарем Чжу Юаньчжана из гарема одного из разгромленных им соперников в борьбе за власть. Более того, высказывались сомнения, был ли будущий основатель династии Мин настоящим отцом Чжу Ди.

По некоторым сведениям, Гун появилась в его гареме, уже будучи беременна от прежнего мужа-хозяина. Китайские ученые еще с х годов XX столетия спорили об. Но как бы то ни было, существенного значения это не имело, поскольку Чжу Юаньчжан официально признавал его своим сыном. В году во имя укрепления правящего дома основатель династии роздал уделы своим многочисленным сыновьям к концу царствования их было Они получили резиденции в крупных городах, целый штат подчиненных им чиновников и воинские подразделения.

Мудрые сановники указывали на опасные последствия подобного шага, но император не внял их предостережениям, а наиболее упорствовавших просто казнил.

Чжу Ди был пожалован Пекин с близлежащими территориями. Пекин — бывшая столица свергнутых монгольских властей — оставался крупным городом и крепостью на северо-западных рубежах империи. Одновременно Чжу Ди был дарован высокий титул Янь-вана Янь — название царства, существовавшего здесь в древности, ван — второй после императора разряд знатности. Однако Чжу Ди был еще мал, и в фактическое владение уделом он вступил лишь в году. До этого, в году, его женили на дочери Сюй Да — друга и соратника основателя империи Мин, первого полководца новой династии.

Пекин находился недалеко от монгольских степей, где изгнанные из Китая монгольские ханы лелеяли мечту о возвращении в свои бывшие владения. Он являлся одной из ключевых крепостей на этом опасном для китайцев направлении, где набеги извне и ответные удары не прекращались. С года, по замыслу императора, активную роль в этом противоборстве стали играть владельцы уделов, лежавших на северных и западных рубежах страны.

Чжу Ди вместе с одним из старших братьев получил приказ вести китайскую армию в Монголию. Согласно официальной версии, старший брат действовал нерешительно и подставил группировку Чжу Ди под удар, но последний, проявив полководческий талант, сумел разгромить врага и захватить в плен монгольского полководца.

Так это или нет, судить трудно, ибо эта версия появилась уже после восшествия Чжу Ди на престол.

Cataclysm Paladin Pre Raid Gear Guide (4.3) [Archive]

Но успехов в походе года он действительно добился, за что получил в награду от императора много денег. В следующем году Чжу Ди взял в плен еще одного монгольского военачальника, после чего ему вместе со старшим братом было поручено организовать оборону всех северо-западных рубежей страны. В году он разбил чжурчжэньские племена в Южной Маньчжурии, а в следующем — снова повел войска в монгольские степи.

Одновременно он контролировал подновление крепостных стен города Датуна близ монгольской границы. Таким образом, к году, когда в Нанкине скончался основатель династии, Чжу Ди обладал немалым военным и управленческим опытом.

Смерть Чжу Юаньчжана обострила и без того непростые отношения между удельными властителями и центральным двором. Положение усугублялось тем, что еще в году умер старший сын и наследник престола. Возник вопрос, кем его заменить: Император колебался, при дворе появились сторонники и противники обоих вариантов решения. Уже тогда некоторые советовали пренебречь принципом старшинства и сделать наследником престола Чжу Ди, учитывая его способности и заслуги.

В конце концов Чжу Юаньчжан завещал трон своему старшему внуку — Чжу Юнь-вэню. Центральный двор вполне резонно счел это опасным для единства страны и приступил к ликвидации уделов наиболее строптивых властителей.

Удел Янь и его повелитель Чжу Ди вызывали особую тревогу двора. В году умерли оба его старших брата и он остался старшим в роде — естественным главой вызывавших недовольство двора держателей уделов. Но ликвидировать удел Янь можно было лишь силой: Чжу Ди, осознавая опасность, готовился к отпору.

Он наращивал сверх положенной нормы численность своих войск, организовал в Пекине подпольное производство оружия и доспехов, заручился поддержкой местных военачальников и сановников, придворных группировок.

Конфликт быстро и неотвратимо обострялся. Наконец летом года центральный двор направил в Пекин своих эмиссаров с тайным приказом об аресте ЧжуДи. Но последний заманил их хитростью в ловушку и убил, тем самым открыто выступив против императора, на словах обвиняя во всем его ближайших советников. В стране началась междоусобная война. С момента получения мною доверенного поста лишь выполняю свой долг: Все вы это знаете. Ныне молодой император оказывает доверие лукавым наветам, наносящим ущерб кровнородственным отношениям в императорском доме.

Мой покойный отец и покойная мать наделили всех своих сыновей вассальными владениями. Эти владения должны извечно передаваться по наследству и служить защитой Поднебесной. Теперь же уничтожены и отобраны владения у пятерых властителей. Очередь дошла и до. Небо видит все, что происходит на земле.

Разве может происходящее порадовать души умерших предков? Поэтому мой долг объявить смертельную вражду с коварными злодеями.

Призываю в свидетели души умерших в Храме Предков императора в чистосердечии моих слов! Это название было заимствовано из речи основателя династии перед высшими сановниками на банкете 28 апреля года по поводу титулования его старших сыновей в том числе Чжу Ди удельными властителями.

Избрание подобного девиза как бы ставило противников Чжу Ди на одну доску с неправедной властью и приоткрывало его далеко идущие планы: Недаром он приказал заменить девиз правления нового императора на девиз правления покойного основателя династии. Это было равносильно непризнанию власти правящего государя. Мотивировка в целом была та же, что и прежде, но общее звучание послания было несколько иное.

В нем заметны попытки самооправдаться: Выражалась уверенность в непричастности самого императора к неправедным поступкам. Отправляя данное послание, восставший удельный властитель, конечно, не надеялся, что императорский двор коренным образом изменит свою политику и встанет на его сторону. Его целью было оправдать свои действия в глазах современников и потомков. Естественно, в столице никто не поверил в искренность намерений ЧжуДи. Особенно возмутила двор отмена девиза правления царствующего императора.

Поэтому ответа на послание не последовало. Было приказано исключить Чжу Ди из списков императорской семьи, объявить преступником и идти на Пекин карательным походом.

Чжу Ди, храмовое имя Чжэ-цзу. Изображен в ритуальной одежде минских императоров. Он укрепил Пекин на случай возможной осады и начал наступление на правительственные войска, остававшиеся близ города и дислоцированные на севере Китая. Легенда гласит, что во время вознесения жертв в Храме Предков в связи с началом военных действий Чжу Ди было видение — человек с распущенными волосами, в доспехах и со стягом. Придворный монах и советник пекинского властителя Даоянь истолковал это как поощрение со стороны воинственного духа Севера.

Оставляя этот эпизод на совести китайских летописцев, отметим, что сам Чжу Ди к описываемому моменту уже обладал немалым военным опытом. Участвуя в обороне северных рубежей страны от попыток монгольских ханов вновь утвердить свое господство в Китае, он проявил себя как способный полководец, имеющий поддержку среди военачальников. Что же касается правительственных войск, расквартированных на севере страны, то они действовали против него несогласованно и неактивно.

Последнее можно объяснить неожиданностью для них событий в Пекине акция против Чжу Ди готовилась императорским двором в тайнеа также отсутствием на первых порах четких инструкций из столицы. Сохранявшие верность центральному двору войска отошли из Пекина в двух направлениях: Сперва ведется мирная меновая торговля с туземными властителями, затем, как только налицо окажется достаточное количество солдат, у князьков попросту отнимают их владения, а следовательно, и все их добро.

Не пройдет и десяти лет, как опьяненная первыми успехами Португалия забудет, что первоначальные ее притязания сводились к скромному участию в торговле восточными пряностями: С того дня, как Васко да Гама высадился в Индии, Португалия немедленно принялась оттеснять от нее все другие народы. Ни с кем не считаясь, она всю Африку, Индию и Бразилию рассматривает как ей одной принадлежащие владения.

От Гибралтара до Сингапура и Китая не должен отныне плавать ни один чужеземный корабль; на половине земного шара никто, кроме подданных самой маленькой страны маленькой Европы, не смеет заниматься торговлей. Потому столь величественное зрелище и являет собою 25 марта года, когда первый военный флот Португалии, которому предстоит завоевать эту новую, величайшую в мире империю, покидает Лиссабонскую гавань - зрелище, которое можно сравнить разве лишь с переправой Александра Великого через Геллеспонт.

Ведь и здесь задача столь же непомерна. Ведь и этот флот отправляется в плавание не за тем, чтобы подчинить Португалии какую-нибудь одну страну, один народ, а чтобы покорить целый мир. Двадцать кораблей стоят в гавани; с поднятыми парусами ждут они королевского приказа поднять якоря. И это уже не корабли времен Энрике, не открытые баркасы, а широкие, тяжелые галеоны с надстройками на носу и на корме, мощные корабли с тремя, а то и четырьмя мачтами и многочисленной командой.

Кроме нескольких сотен обученных военному делу матросов, на корабле находится не менее тысячи пятисот воинов в латах и полном вооружении, человек двести пушкарей, а сверх того - еще плотники и всякого рода ремесленники, которые по прибытии в Индию немедленно начнут строить новые суда.

С первого взгляда должен уразуметь каждый, что перед столь гигантской эскадрой и задача поставлена гигантская - окончательное покорение Востока. Военный характер задачи Алмейды несомненен. Алмейде поручено сравнять с землей все мусульманские торговые города Индии и Африки, во всех опорных пунктах воздвигнуть крепости и оставить там гарнизоны.

Ему поручено - здесь впервые предвосхищается руководящая идея английской политики - утвердиться во всех исходных и транзитных пунктах, запереть все проливы от Гибралтара до Сингапура и тем самым пресечь торговлю других стран. Далее вице-королю предписано уничтожить морские силы египетского султана и индийских раджей и взять под такой строгий контроль все гавани, чтобы "с лета от рождества Христова тысяча пятьсот пятого" ни один корабль не португальского флага не мог перевезти и зернышка пряностей.

С этой военной задачей тесно переплетается другая - идеологическая, религиозная; во всех завоеванных странах распространить христианство. Вот почему отплытие этого военного флота сопровождается таким же церемониалом, как выступление в крестовый поход.

Коленопреклоненно принимает его адмирал, и, также преклонив колени, все тысяча пятьсот воинов, исповедавшись и приняв причастие, присягают на верность своему властелину, королю португальскому, равно как и небесному владыке, чье царствие им надлежит утвердить в заморских странах. Торжественно, словно религиозная процессия, шествуют они через весь город к гавани; затем орудийные залпы гремят в знак прощанья, и корабли величаво скользят вниз по течению Тежу в открытое море, которое их адмиралу надлежит - от края до края - подчинить Португалии.

Среди тысячи пятисот воинов, с поднятой рукой приносящих клятву верности у алтаря, преклоняет колена и двадцатичетырехлетний юноша, носитель безвестного доселе имени Фернан де Магельаеш.

О его происхождении мы знаем только, что он родился около года. Место его рождения уже спорно. Указания позднейших хроник на городок Саброуза, в провинции Тразуж-Мондиш, опровергнуты новейшими исследованиями, признавшими завещание, из которого это сообщение почерпнуто, подложным; наиболее вероятным в конце концов является предположение, что Магеллан родился в Опорто, и о семье его мы знаем только то, что она принадлежала к дворянству, правда лишь к четвертому его разряду - fidalgos de cota de armes.

Все же такое происхождение давало Магеллану право иметь наследственный герб и открывало ему доступ ко двору. Предполагают, что в ранней юности он был пажом королевы Элеоноры, из чего, однако, не явствует, что в эти годы, покрытые мраком неизвестности, его положение при дворе было хоть сколько-нибудь значительным.

Ведь когда двадцатичетырехлетний идальго поступает во флот, он всего-навсего sobre-saliente сверхштатныйодин из тысячи пятисот рядовых воинов, что живут, питаются, спят в кубрике вместе с матросами и юнгами, всего только один из тысяч "неизвестных солдат", отправляющихся на войну за покорение мира, в которой всегда там, где погибают тысячи, остается в живых лишь десяток-другой, и всегда только одного венчает бессмертная слава сообща совершенного подвига.

Во время этого плавания Магеллан - один из тысячи пятисот рядовых, не. Напрасно стали бы мы разыскивать его имя в летописях индийской войны, и с достоверностью обо всех этих годах можно только сказать, что для будущего великого мореплавателя они были незаменимой школой. С безвестным sobresaliente особенно не церемонятся. Его посылают на любую работу: Он таскает тяжести и охраняет фактории, сражается на воде и на суше; он обязан ловко орудовать лотом и мечом, уметь повиноваться и повелевать.

Но, участвуя во всем, он во все постепенно начинает вникать и становится одновременно и воином, и моряком, и купцом, и знатоком людей, стран, морей, созвездий. И наконец, судьба приобщает этого юношу к великим событиям, которые на десятки и сотни лет определят мировое значение его родины и изменят карту Земли.

Ибо после нескольких мелких стычек, напоминающих скорее разбойничьи налеты, чем честные бои, Магеллан получает подлинное боевое крещение в битве при Каннаноре 16 марта года.

Битва при Каннаноре является поворотным пунктом истории португальских завоеваний. Могущественный каликутский владыка заморин приветливо встретил Васко да Гаму после его первой высадки и выразил готовность вступить в торговые сношения с этим неведомым народом.

Но вскоре он понял, что португальцы, через несколько лет явившиеся снова на больших и лучше вооруженных судах, явно стремятся к господству над всей Индией. С ужасом видят индийские и мусульманские купцы, сколь прожорливая щука вторглась в их тихую заводь. Ведь эти чужеземцы одним ударом покорили все моря; ни один корабль не решается покинуть гавань из страха перед этими жестокими пиратами; торговля пряностями замирает.

В Египет больше не отправляются караваны. Вплоть до венецианского Риальто чувствуется, что чья-то суровая рука перервала нить, соединяющую Восток и Запад. Египетский султан, лишившийся дохода от торговых пошлин, пускает в ход угрозы.

Он уведомляет папу, что, если португальцы не прекратят грабительского хозяйничанья в индийских водах, он будет вынужден в отместку разрушить гроб господень в Иерусалиме. Но ни папа, ни император, ни короли Европы не в силах обуздать захватнических вожделений Португалии. Поэтому пострадавшим остается только объединиться для своевременного отпора португальцам, покуда те еще окончательно не утвердились в Индии.

Наступление подготовляет каликутский владыка при тайной поддержке египетского султана, а по видимому, также и Венецианской республики, которая - ведь золото сильнее кровных уз - тайком посылает в Каликут оружейников и пушкарей.

Готовится внезапный и сокрушительный удар по христианскому флоту. Однако часто бывает, что присутствие духа и энергия какого-нибудь второстепенного лица на столетия определяет ход истории. Счастливая случайность спасает португальцев. В те времена по свету скитался отважный, равно привлекательный как своим мужеством, так и непосредственностью итальянский искатель приключений по имени Лодовико Вартема.

Не страсть к наживе, не честолюбие влекут молодого итальянца в далекие края, но врожденная непреоборимая любовь к странствиям. Без ложного стыда этот бродяга по призванию заявляет, что "по малому своему в науках разумению и не будучи расположен сидеть над книгами", он решил попытаться "самолично и собственными своими глазами увидеть наиразличнейшие места на земле, ибо словам одного очевидца больше веры давать надлежит, нежели всем россказням, понаслышке передаваемым". Первым из неверных прокрадывается в запретный город Мекку отважный Вартема его описание Каабы и поныне еще считается классическим и затем, после многих приключений, добирается не только до Индии, Суматры и Борнео, где до него побывал уже Марко Поло, но первым из европейцев и это сыграет немалую роль в подвиге Магеллана и до заветных Islas de la especeria На обратном пути, в Каликуте, переодетый дервишем Вартема узнает от двух ренегатов-христиан о готовящемся нападении каликутского владыки.

Из христианской солидарности он с опасностью для жизни пробирается к португальцам и, к счастью еще во время, успевает предостеречь. Когда 16 марта года двести каликутских кораблей намереваются врасплох напасть на одиннадцать кораблей португальцев 18те уже стоят в полной боевой готовности.

Это самый кровопролитный из всех боев, принятых вице-королем: Среди двухсот раненых находится и Магеллан; как всегда в эти годы безвестности его удел - получать только ранения, но не знаки отличия.

Вскоре его вместе с другими ранеными переправляют в Африку; там его след теряется, ибо кому придет в голову день за днем протоколировать жизнь простого sobresaliente?

По видимому, он некоторое время прожил в Софале, а затем, вероятно в качестве сопровождающего транспорт пряностей, отбыл на родину. Возможно в этом пункте хроники разноречивычто летом года он возвратился в Лиссабон на одном судне с Вартемой. Но дальние края уже завладели сердцем мореплавателя. Чуждой кажется ему Португалия, и весь его недолгий отпуск превращается в нетерпеливое ожидание следующей индийской эскадры, которая доставит Магеллана на его настоящую родину: Перед этой новой эскадрой, в составе которой Магеллан возвращается в Индию, стоит особая задача.

Достославный спутник Магеллана, Лодовико Вартема, несомненно, доложил при дворе о богатствах города Малакки и дал точные сведения о столь долго искомых "Островах пряностей", которые он, первый из европейцев и христиан, узрел ipsis oculis Его рассказы убеждают португальский двор, что покорение Индии останется незавершенным, а захват ее богатств неполным, пока не будет завоевана сокровищница всех пряностей - Islas de la especeria.

Но для этого нужно сначала овладеть ключом, их замыкающим, забрать в свои руки Малаккский пролив и город Малакку нынешний Сингапур, стратегическое значение которого не укрылось от англичан.

Согласно испытанным лицемерным методам, португальцы, однако, не сразу посылают военную эскадру, а сперва снаряжают четыре корабля под начальством Лопиша да Сикейры, которому поручено осторожно подобраться к Малакке и в обличье мирного купца произвести разведку берега.

Небольшая флотилия без особых приключений достигает Индии в апреле года. Плавание в Каликут, каких-нибудь десять лет назад провозглашенное беспримерным подвигом Васко да Гамы и прославленное летописцами и поэтами, теперь под силу любому капитану португальского торгового флота.

От Лиссабона до Момбасы, от Момбасы до Индии известен каждый риф, каждая бухта. Уже нет нужды ни в лоцманах, ни в "мастерах астрономии". И только когда Сикейра, выйдя 19 августа из Кочинской гавани, берет курс на восток, португальские суда снова вступают в неизвестные воды. После трехнедельного плавания, 11 сентября года, корабли португальцев впервые приближаются к Малаккской гавани. Уже издали убеждаются они, что добрый Вартема не соврал и не преувеличил, говоря, будто в этой гавани "больше кораблей бросает якорь, нежели в каком-либо ином месте мира".

Парус к парусу теснятся на широком рейде большие и малые, белые и пестрые, малайские, китайские, сиамские лодки, ялики и джонки. Сингапурский пролив в силу своего географического положения - aurea Chersonesus 20 - не мог не стать важнейшей перевалочной гаванью Востока. Любой корабль, направляющийся с востока на запад, с севера на юг, из Индии в Китай или с Молуккских островов в Персию, должен пройти этот Гибралтар Востока.

Обмен всевозможными товарами происходит в этом "складочном месте": Вавилонское столпотворение рас, племен, языков происходит на этом главном рынке Востока, где над путаницей деревянных лачуг мощно вздымаются ослепительно белые дворец и мечеть. Изумленно глядят португальцы со своих кораблей на огромный город; эта сверкающая на ярком солнце драгоценность Востока, которая должна стать прекраснейшим из прекрасных украшений в индийской короне португальского владыки, возбуждает их алчность.

Изумленный и обеспокоенный в свою очередь смотрит малаккский властитель и на грозные корабли чужеземцев. Так вот они, эти разбойники, не признающие обрезания! Теперь проклятое племя нашло дорогу и в Малакку! Давно уже на многие тысячи миль распространилась весть о сражениях и побоищах Алмейды и Албукерке. В Малакке знают, что эти страшные лузитане пересекают моря не для мирного торга, подобно водителям сиамских и японских джонок, но чтобы, коварно выждав момент, обосноваться здесь и все разграбить.

Наиболее разумным было бы совсем не впускать эти четыре корабля в гавань; ведь когда грабитель уже вошел в дом - все пропало! Но у султана имеются надежные сведения о боевой мощи этих тяжелых пушек, чьи черные безмолвные жерла грозно глядят с укрепленных палубных надстроек португальских судов; он знает, что эти белые разбойники бьются как черти, против них немыслимо устоять.

Итак, лучше всего на ложь ответить ложью, на лицемерную приветливость - притворным радушием, на обман - обманом и первому броситься на противника, прежде чем тот успеет занести руку для смертоносного удара.

С неимоверной пышностью встречает поэтому малаккский султан посланцев Сикейры, с преувеличенной благодарностью принимает их дары.

Португальцы - желанные гости, велит он сказать им, они могут торговать здесь сколько угодно. Через несколько дней он прикажет доставить им столько перцу и других пряностей, сколько они смогут погрузить на свои корабли.

Он любезно приглашает капитанов на пиршество в свой дворец, и если это приглашение ввиду некоторых предостерегающих указаний и отклоняется, то моряки все же весело и свободно разгуливают по неведомому гостеприимному городу.

Блаженство - снова ощущать под ногами твердую почву, развлекаться с податливыми женщинами и больше не спать вповалку в смрадном кубрике или в одной из грязных деревушек, где свиньи и куры ютятся рядом с голыми, звероподобными людьми. Весело болтая, сидят матросы в чайных домиках, бродят по рынкам, наслаждаются крепкими малайскими напитками и свежими фруктами; нигде, с тех пор как они покинули Лиссабон, им не оказывали столь сердечного, радушного приема.

Сотни малайцев на маленьких быстроходных лодках снова и снова подвозят съестные припасы к португальским кораблям, с обезьяньей ловкостью карабкаются по снастям, дивятся чужеземным, невиданным предметам. Завязывается оживленный товарообмен, и команда с неудовольствием узнает, что султан уже заготовил обещанный товар и предложил Сикейре на следующее утро прислать к берегу все шлюпки, чтобы еще до захода солнца погрузить на суда неимоверное количество пряностей.

И действительно, Сикейра, обрадованный возможностью быстро доставить драгоценный груз, отправляет на берег все шлюпки с четырех больших кораблей и на них значительную часть команды. Сам он в качестве португальского дворянина считает ниже своего достоинства заниматься торговыми сделками; он остается на борту и играет в шахматы с одним из товарищей - самое разумное занятие на корабле в томительно жаркий день. На трех других больших судах тоже царит сонная тишина.

Но некое странное обстоятельство обращает на себя внимание Гарсиа да Соузы, капитана пятого судна маленькой каравеллы, входящей в состав экспедиции: Наконец у него возникает мысль: По счастью, на маленькой каравелле имеется одна не отправленная на берег лодка; Соуза приказывает самому надежному человеку из своей команды как можно скорей добраться до флагманского судна и предупредить капитана.

Этот надежнейший из его команды не кто иной, как sobresaliente Магеллан. Быстрыми, сильными взмахами весел направляет он лодку и застает капитана Сикейру беспечно играющим в шахматы.

Но Магеллану не нравится, что за спиной Сикейры с неизменным крисом у пояса стоят несколько малайцев-зрителей.

Шепотом, предупреждает он Сикейру. Чтобы не возбуждать подозрений тот с необычайным присутствием духа продолжает игру, но велит одному из матросов держать наблюдение с марса и в продолжение всей партии одной рукой держится за шпагу. Предупреждение Магеллана поспело в последнюю, самую последнюю минуту. Спустя мгновение над дворцом султана взвивается столб дыма - условный знак для одновременного нападения с суши и с моря.

К счастью, сидящий на марсе матрос успевает поднять тревогу. Сикейра вскакивает и отшвыривает малайцев в сторону, прежде чем они успевают на него напасть. Горнисты трубят сбор, команда выстраивается на палубе. Пробравшихся на корабли малайцев сбрасывают за борт; теперь лодки с вооруженными малайцами напрасно несутся со всех сторон, чтобы взять на абордаж португальские корабли. Сикейра успел выбрать якоря, а мощные залпы его орудий обращают малайцев в бегство.

Благодаря бдительности да Соузы и проворству Магеллана нападение на эскадру не удалось. Хуже обстоит дело с несчастными, доверчиво отправившимися на берег. Горсть безоружных, рассеянных по всему городу людей - против тысяч коварных врагов. Большинство португальцев полегло на месте, лишь немногим удается добежать до берега.

Один за другим падают португальцы под ударами превосходящего их численностью неприятеля. Только храбрейший из всех еще отбивается - это самый близкий, закадычный друг Магеллана, Франсишку Серрано.

Вот он окружен, ранен, обречен на погибель. Но тут Магеллан еще с одним солдатом подоспел на своей лодчонке, бесстрашно рискуя жизнью для друга. Двумя-тремя мощными ударами он прокладывает себе путь к окруженному толпою врагов Серрано, увлекает его за собой в лодку и таким образом спасает ему жизнь. Португальская эскадра при этом внезапном нападении потеряла все свои шлюпки и свыше трети команды, но Магеллан приобрел названого брата, чья дружба и преданность будут иметь решающее значение для его грядущего подвига.

При этом случае в еще неясном для нас облике Магеллана впервые вырисовывается одна характерная черта - мужественная решительность. Ничего патетического, ничего бросающегося в глаза нет в его натуре, и становится понятным, почему все летописцы индийской войны так долго обходили его молчанием: Магеллан из тех людей, кто всю жизнь остается в тени.

Он не умеет ни обращать на себя внимание, ни привлекать к себе симпатии. Только когда на него возложена важная задача, и еще в большей степени, когда он сам ее возлагает на себя, этот сдержанный и замкнутый человек являет изумительное сочетание ума и мужества. Но, совершив славное дело, он потом не умеет ни использовать его, ни похваляться им; спокойно и терпеливо он снова удаляется в тень. Он умеет молчать, он умеет ждать, словно чувствуя, что судьба, прежде чем допустить его к предназначенному подвигу, еще долго будет его учить и испытывать.

Вскоре после того как при Каннаноре он пережил одну из величайших побед португальского флота и при Малакке одно из тягчайших его поражений, на его суровом пути моряка встретилось новое испытание - кораблекрушение.

В ту пору Магеллан сопровождал один из регулярно отправляемых с попутным муссоном транспортов пряностей, как вдруг каравелла наскочила на так называемую Падуанскую банку. Человеческих жертв нет, но корабль разбился в щепы о коралловый риф, и так как разместить всю команду по шлюпкам невозможно, то часть потерпевших крушение должна остаться без помощи. Разумеется, капитан, офицеры и дворяне требуют, чтобы в первую очередь в шлюпки забрали их, и это несправедливое требование вызывает гнев grumetes - простых матросов.

Уже готова вспыхнуть опасная распря, но тут Магеллан, единственный из дворянского сословия, заявляет, что готов остаться с матросами, если capitanes у fidalgos 21 своею честью поручатся по прибытии на берег немедленно выслать за ними корабль. По видимому, этот мужественный поступок впервые привлек к "неизвестному солдату" внимание высшего начальства. Ибо, когда спустя немного времени, в октябре года, Албукерке, новый вице-король, спрашивает capitanes del Rey - королевских капитанов - как, по их мнению, следует провести осаду Гоа, то среди высказавшихся упоминается и Магеллан.

Из этого можно заключить, что после пятилетней службы sobresaliente простой солдат и матрос возведен, наконец, в офицерский чин и уже в качестве офицера отправляется в плавание с эскадрой Альбукерке, которой предстоит отомстить за позорное поражение Сикейры под Малаккой. Итак, через два года Магеллан снова держит путь на далекий восток, к aurea Chersonesus. Девятнадцать кораблей - отборная военная флотилия - в июле года грозно выстраивается у входа в Малаккскую гавань и вступает в ожесточенный бой с вероломным гостеприимцем.

Проходит шесть недель, покуда Албукерке удается сломить сопротивление султана. Зато теперь в руки грабителей попадает добыча, какая еще не доставалась им даже в благодатной Индии. С завоеванием Малакки Португалия зажала в кулак весь восточный мир. Наконец-то удалось перерезать главную артерию мусульманской торговли! Через несколько недель она уже вконец обескровлена.

Все моря от Гибралтара - Столбов Геркулеса - до aurea Chersonesus - Сингапурского пролива - стали единым португальским океаном. Далеко, вплоть до Китая и Японии, будя ликующий отзвук в Европе, несутся громовые раскаты этого удара - самого сокрушительного из всех, когда-либо нанесенных исламу. Перед несметной толпой верующих папа служит благодарственный молебен за великий подвиг португальцев, отдавших половину земного шара во власть христианства, и в Caput mundi 22 происходит торжество, не виданное Римом со времен цезарей.

Посольство, возглавляемое Тристаном да Кунья, подносит папе добычу, вывезенную из покоренной Индии - лошадей в унизанной драгоценностями сбруе, леопардов и пантер. Но главное внимание и изумление вызывает живой слон, доставленный португальскими кораблями, который при неописуемом ликовании толпы трижды простирается ниц перед святым отцом.

Но даже этот триумф не может утолить ненасытное стремление португальцев к экспансии. Никогда в истории победитель не довольствовался одной великой победой: Малакка ведь только ключ к сокровищнице especeria; теперь, когда он у них в руках, португальцы хотят добраться и до самой сокровищницы - захватить сказочно богатые "Острова пряностей" Зондского архипелага: Амбоину, Банду, Тернате и Тидор. Среди участников этой экспедиции на тогдашний "Дальний Восток" летописцы называют и имя Магеллана.

В действительности же индийская пора Магеллана тогда уже кончилась. Пора идти новыми, собственными путями". Но именно эти-то легендарные "Острова пряностей", отныне на всю жизнь приворожившие его мечты, ему никогда не дано будет увидеть рог vista de ojos, воочию.

Ему не суждено ступить на эти райские земли. Только мечтой, творческой мечтой останутся они для. Но благодаря дружбе с Франсишку Серрано эти никогда в глаза не виданные им острова кажутся ему хорошо знакомыми, и странная робинзонада друга вдохновляет его на самое великое, самое дерзновенное начинание того времени.

Удивительное приключение Франсишку Серрано, впоследствии столь решительно толкнувшее Магеллана на его кругосветное плавание - отрадный, умиротворяющий эпизод в кровавой летописи португальских битв и побоищ. Распрощавшись в Малакке с отбывающим на родину названым своим братом Магелланом, Франсишку Серрано вместе с капитанами двух других кораблей направляется к легендарным "Островам пряностей".

Без особых трудностей и невзгод доходят они до покрытых зеленью берегов острова и неожиданно встречают там радушный прием. Ибо до этих отдаленных краев не добрались ни мусульманская культура, ни воинственность нравов. В первобытном состоянии, голые и миролюбивые, живут здесь туземцы; они еще не знают денег, еще не гонятся за наживой. Может быть, алчность слишком тяжело нагрузила суда, во всяком случае один из кораблей, именно тот, которым командует Франсишку Серрано, наскочил на риф и разбился.

Ничего, кроме жизни, не удается спасти пострадавшим. Уныло бродят они по незнакомому берегу, уже предвидя плачевную гибель, но Франсишку Серрано удается хитростью завладеть пиратской лодкой, на которой он и отправляется обратно в Тернате. С не меньшим радушием, чем при их первом, помпезном появлении, встречает португальцев туземный царек и великодушно предлагает им пристанище fueron recibidos у hospedados con amor, venaracion у magnificencia 23 так, что они едва могут прийти в себя от счастья и благодарности.

Разумеется, воинским долгом капитана Франсишку Серрано было бы, как только команда немного отдохнет и оправится, без промедления возвратиться на одной из многочисленных джонок, постоянно шныряющих между Амбоиной и Малаккой, к своему адмиралу и снова стать на службу португальского короля, с которым он связан жалованьем и присягой.

Но райская природа и теплый, благодатный климат заметно ослабляют в Франсишку Серрано чувство военной дисциплины.

  • Величавые набедренники
  • Нефритовая кираса
  • Птицы и другие животные

Ему вдруг становится совершенно безразлично, что где-то там, за много тысяч миль, в Лиссабонском дворце, какой-то король, гневаясь или брюзжа, вычеркнет его из списка своих капитанов или пенсионеров. Он знает, что достаточно сделал для Португалии, достаточно часто рисковал для нее своей шкурой. Теперь Франсишку Серрано хочет, наконец, пожить в свое удовольствие, так же приятно и безмятежно, как все прочие, не знающие ни одежды, ни забот, обитатели этих благословенных островов.

Пусть другие матросы и капитаны и впредь бороздят моря, своим потом и кровью добывая пряности для чужеземных маклеров, пусть эти верноподданные глупцы и впредь надсаживаются в боях и странствиях, для того чтобы в Лиссабонскую таможню поступало больше пошлин - лично он, Франсишку Серрано, cidevant 24 капитан португальского флота, по горло сыт войной и приключениями и всей этой возней с пряностями.

Бравый капитан без особой шумихи переходит из мира героики в мир идиллии и решает отныне жить первобытной, блаженно-ленивой жизнью приветливых туземцев. Высокое звание великого визиря, которым его милостиво удостоил король Тернате, не сопряжено с обременительной работой; только однажды, во время небольшого столкновения с соседями, он фигурирует в качестве военного советника своего повелителя. Зато в награду ему дается дом с невольниками и слугами, да к тому же хорошенькая темнокожая жена, с которой он приживает двух или трех смуглых детей.

Годы и годы Франсишку Серрано, этот второй Одиссей, забывший свою Итаку, пребывает в объятиях темнокожей Калипсо, и никакому демону честолюбия не удается изгнать его из этого рая doice far niente В продолжение девяти лет, до самой своей смерти, сей добровольный Робинзон, первый, кто убежал от культуры, уже не покидал Зондских островов.

Отнюдь не самый доблестный из всех конквистадоров и капитанов славной эпохи португальской истории, он был, по всей вероятности, самым из них благоразумным и к тому же самым счастливым. Романтическое бегство Франсишку Серрано на первый взгляд не имеет отношения к жизни и подвигу Магеллана. На самом же деле именно это эпикурейское отречение малозаметного и безвестного капитана решительным образом повлияло на дальнейший жизненный путь Магеллана, а тем самым и на историю открытия новых стран.

Разъединенные огромным пространством, оба друга находятся в постоянном общении. Каждый раз, когда представляется оказия переслать со своего острова известие в Малакку, а оттуда в Португалию, Серрано пишет Магеллану подробные письма, восторженно славословящие богатства и прелести его новой родины.

Буквально они гласят следующее: Опутанный чарами тропиков, он настойчиво призывает друга оставить, наконец, неблагодарную Европу и малодоходную службу и скорей последовать его примеру.

Вряд ли можно сомневаться, что именно Франсишку Серрано первый подал Магеллану мысль: На чем порешили два названых брата, мы не знаем. Во всяком случае у них, по видимому, возник какой-то определенный план: Найти этот новый путь и стало заветным помыслом Магеллана.

Этот всепоглощающий замысел, несколько рубцов на загорелом теле да еще купленный им в Малакке раб малаец - вот все, или почти все, что Магеллан после семи лет боевой службы в Индии привозит на родину. Очень своеобразное, может быть даже неприятное удивление должен был испытать утомленный битвами солдат по возвращении в отечество в году, увидев совсем иной Лиссабон, совсем иную Португалию, чем семь лет. Изумление овладевает им с той самой минуты, как корабль входит в Белемскую гавань.

На месте старинной низенькой церковки, где в свое время был отслужен напутственный молебен Васко да Гамой, высится наконец-то достроенный огромный, великолепный собор - первое зримое выражение несметных богатств, доставшихся его отечеству благодаря индийским пряностям. Куда ни глянь - везде перемены. На реке, где прежде лишь изредка встречались суда, теперь теснится парус к парусу, на прибрежных верфях рабочие трудятся не покладая рук, чтобы поскорее выстроить новые, еще более мощные эскадры.

Гавань пестро расцвечена вымпелами португальских и иностранных кораблей; набережная завалена товарами, склады набиты до отказа. Тысячи людей торопливо снуют по шумным улицам среди роскошных, недавно возведенных дворцов; в факториях, у лавок менял и в маклерских конторах царит вавилонское смешение языков: Знатные дамы в открытых колясках выставляют напоказ индийские жемчуга, огромные толпы разодетых придворных кишат во дворце.

И моряку, возвратившемуся на родину, становится ясно: В то время когда они под беспощадным солнцем юга сражались, страдали, терпели тяжкие лишения, истекали кровью, Лиссабон благодаря их подвигам унаследовал могущество Александрии и Венеции, король Мануэл "el fortunado" 26 стал богатейшим монархом Европы.

Все изменилось на родине. Теперь в Старом Свете живут богаче, роскошнее, больше наслаждаются жизнью, беспечнее тратят деньги - словно завоеванные пряности и нажитое на них золото окрылили людей. Только он один вернулся тем же, кем был, "неизвестным солдатом".

Никто его не ждет, никто не благодарит, никто не приветствует. Как на чужбину, возвращается в свое отечество португальский солдат Фернано де Магельаеш после семи проведенных в Индии лет. Героические эпохи никогда не были и не бывают сентиментальны, и неописуемо ничтожна признательность, которую властители Испании и Португалии выказали отважным конквистадорам, завоевавшим для них целые миры. Колумб в оковах возвращается в Севилью, Кортес попадает в опалу, Писарро умерщвлен, Нуньес де Бальбоа, открывший Тихий океан, обезглавлен, Камоэнс, поэт и воин Португалии, подобно своему великому собрату Сервантесу оклеветанный жалкими провинциальными чиновниками, месяцы и годы проводит в тюрьме, немногим отличающейся от выгребной ямы.

Чудовищна неблагодарность эпохи великих открытий: Как шелудивых псов, бесславно зарывают в родную землю тех немногих, кого смерть пощадила в колониях, ибо что значат подвиги этих безыменных героев для придворных льстецов, никогда не покидавших надежных стен дворца, где они ловкими руками загребают богатства, завоеванные теми в бою?

Эти придворные трутни становятся adelantados 27 - губернаторами новых провинций; они мешками гребут золото и, как наглых выскочек, оттесняют от казенной кормушки колониальных бойцов, тогдашних боевых офицеров, которые после долгих лет самоотверженной, изнурительной службы имели глупость возвратиться на родину. То, что Магеллан участвовал в битвах при Каннаноре, при Малакке и что он десятки раз ставил на карту свою жизнь и здоровье ради чести Португалии, по возвращении не дает ему ни малейшего права на достойное занятие или обеспечение.

Лишь случайному обстоятельству - тому, что он уже ранее числился в штате короля criacao del Reyобязан Магеллан включением его в список лиц, получающих от короля содержание, или, вернее, милостыню, притом сначала, как mozo fidalgo 28, он числится в самой последней категории, удостаиваемой подачки в тысячу рейс ежемесячно. Только через месяц, да и то, должно быть, после долгих препирательств, он подымается на одну ступень выше и в качестве fidalgo escudeiro 29 получает тысячу восемьсот пятьдесят рейс или же, по другим сведениям, в качестве cavalleiro fidalgo 30 - тысячу двести пятьдесят рейс.

Во всяком случае, какое бы из этих званий ему ни было присвоено, значения оно не имеет. Ни один из этих пышных титулов не дает Магеллану иных прав, не возлагает на него иных обязанностей, как слоняться без дела в королевских прихожих.

Но человек чести и долга не станет долго мириться с нищенской платой даже за ничегонеделание. Не удивительно поэтому, что Магеллан воспользуется первым - правда, не слишком благоприятным - случаем, чтобы вернуться на военную службу и снова выказать свою доблесть. Почти целый год пришлось ждать Магеллану. Но едва только летом года король Мануэл приступает к снаряжению большой военной экспедиции против Марокко, чтобы, наконец, нанести мавританским пиратам сокрушительный удар, как испытанный боец индийского похода уже предлагает свои услуги - решение, объяснимое только тем, что его тяготит вынужденное бездействие.

Ибо в сухопутной войне Магеллан, почти всегда служивший во флоте и за эти семь лет сделавшийся одним из самых опытных моряков своего времени, не сможет в полной мере проявить свои дарования. И вот в большой армии, отправляемой в Азамор, он снова не более как младший офицер, без чина и независимого положения. И опять, как некогда в Индии, его имя не фигурирует в донесениях, но зато он сам, так же как в Индии, всегда впереди на самых опасных участках.

И опять Магеллан - уже в третий раз - ранен в рукопашной схватке. Удар копьем в коленный сустав поражает нерв, левая нога перестает сгибаться, и Магеллан на всю жизнь остается хромым. Для фронтовой службы хромоногий воин, неспособный ни быстро ходить, ни ездить верхом, уже не пригоден. Теперь Магеллан мог бы покинуть Африку и на правах раненого требовать повышения оклада. Но он упорно желает остаться в армии, на войне, среди опасностей - в подлинной своей стихии.

Тогда Магеллану и еще одному раненому предлагают в качестве конвоирующих офицеров quadrileiros das presos сопровождать отбитую у мавров огромную добычу - лошадей и скот.

Тут происходит событие довольно темного свойства. Однажды ночью из несметных стад исчезает несколько десятков овец, и тотчас же распространяется злонамеренный слух, будто Магеллан и его товарищ тайком продали маврам часть отнятой у них добычи или же по небрежности дали врагу возможность ночью похитить скот из загонов. Странным образом это гнусное обвинение в бесчестном поступке, нанесшем ущерб государству, в точности совпадает с обвинением, которым несколько десятилетий спустя португальские колониальные чиновники очернят и унизят другого столь же знаменитого португальца - поэта Камоэнса.

Оба эти человека, за годы службы в Индии имевшие сотни раз случай обогатиться, но вернувшиеся из этого Эльдорадо на родину нищими, были запятнаны одним и тем же позорным обвинением. Но, к счастью, Магеллан был тверже, чем кроткий Камоэнс. Он не собирается давать показания этим жалким сутягам и позволять им месяцами таскать его по тюрьмам, подобно Камоэнсу.

Он не подставляет малодушно, как творец "Лузиад", свою спину ударам врага. Едва клеветнический слух начинает распространяться, он, прежде чем кто-либо осмелился открыто предъявить ему обвинение, оставляет армию и возвращается в Португалию требовать удовлетворения. Магеллан не чувствовал за собой ни малейшей вины в этом темном деле; это явствует из того, что, прибыв в Лиссабон, он немедленно ходатайствует об аудиенции у короля, но отнюдь не за тем, чтобы обелить себя, а, напротив, чтобы в сознании своих заслуг, наконец, потребовать более достойной должности и лучшей оплаты.

Ведь он снова потерял два года, снова получил в бою рану, сделавшую его почти что калекой. Но ему не повезло: Извещенный командованием африканской армии о том, что строптивый капитан самовольно, не испросив отпуска, покинул марокканскую армию, король обращается с заслуженным раненым офицером так, словно перед ним обыкновенный дезертир. Не дав ему вымолвить ни слова, король коротко и резко приказывает Магеллану тотчас вернуться в Африку, к месту нахождения своей части, и немедленно отдать себя в распоряжение высшего начальства.

Во имя дисциплины Магеллан вынужден повиноваться. С первым же кораблем он возвращается в Азамор. Там, разумеется, и речи нет о расследовании, никто не осмеливается чернить заслуженного бойца, и Магеллан, получив от своих начальников удостоверение в том, что он уходит из армии с незапятнанной честью, и запасшись всевозможными документами, свидетельствующими о его невиновности и заслугах, вторично возвращается в Лиссабон - можно представить себе, с каким горьким чувством.

Вместо знаков отличия на его долю выпадают ложные обвинения, вместо наград - одни только рубцы Он долго молчал, скромно держась в тени. Но теперь, к тридцати пяти годам, он устал выпрашивать как милостыню то, что ему причитается по праву.

Благоразумие должно было подсказать Магеллану, что при столь щекотливых обстоятельствах не следует являться к королю Мануэлу немедленно по приезде и снова досаждать ему теми же требованиями. Конечно, разумнее было бы, некоторое время не напоминая о себе, завести друзей и знакомых в придворных кругах и, достаточно осмотревшись, втереться в доверие.

Но вкрадчивость и пронырливость не в характере Магеллана. Как ни мало мы о нем знаем, одно остается бесспорным: Король - неизвестно почему - всю жизнь питал к нему неприязнь sempre teve hum entejoи даже верный его спутник Пигафетта должен признать, что офицеры просто ненавидели Магеллана li capitani sui lo odiavano.

Магеллан, так же как это говорила Рахиль Варнхаген о Клейсте, "во все вносил суровость". Он не умел улыбаться, расточать любезности, угождать, не умел искусно защищать свои мнения и взгляды. Неразговорчивый, замкнутый, всегда окутанный пеленой одиночества, этот нелюдим, должно быть, распространял вокруг себя атмосферу ледяного холода, стеснения и недоверия, и мало кому удалось узнать его даже поверхностно; во внутреннюю же его сущность так никто и не проник.

В молчаливом упорстве, с которым он оставался в тени, его товарищи бессознательно чуяли какое-то необычное, непонятное честолюбие, тревожившее их сильнее, чем честолюбие откровенных охотников за выгодными местами, ожесточенно и бесстыдно теснившихся у казенной кормушки. В его глубоких, маленьких, сверлящих глазах, в углах его густо заросшего рта всегда витала какая-то надежно спрятанная тайна, заглянуть в которую он не давал.

А человек, прячущий в себе тайну и достаточно стойкий, чтобы много лет молчать о ней, всегда страшит тех, кто от природы доверчив, кому нечего скрывать. Угрюмый нрав Магеллана рождал противодействие. Нелегко было идти с ним в ногу и стоять за. И, вероятно, самым трудным было для этого трагического нелюдима всегда чувствовать себя таким одиноким наедине с самим собою. И в этот раз fidalgo escudeiro Фернано де Магельаеш, один, без всяких доброжелателей и покровителей, отправляется на аудиенцию к своему королю, выбрав наихудший из всех путей, которыми можно идти при дворе, то есть честный и прямой.

Король Мануэл принимает его в том же зале, может быть сидя на том же троне, с высоты которого его предшественник Жуан II некогда отказал Колумбу; на том же месте разыгрывается сцена такого же исторического значения.

Ибо невзрачный, по-мужицки широкоплечий, коренастый, чернобородый португалец, с пронзительным взглядом исподлобья, сейчас низко склонившийся перед властелином, который мгновение спустя презрительно отошлет его прочь, таит в себе мысль, не менее великую, чем тот пришлый генуэзец.

Отвагой, решимостью и опытом Магеллан, возможно, даже превосходит своего более знаменитого предшественника. Очевидцев этой решающей минуты не было, однако при чтении сходных между собой хроник того времени сквозь даль веков начинаешь видеть происходящее в тронном зале: Затем он излагает первую свою просьбу: